Духовные труды. Том 26.Кн. 172.
Трудно идти за мною. Мне и самому трудно идти за собой. Так и должно. Трудно идти за Тем, кто сказал ‘придите ко Мне’ и ‘иго Мое легко’. Трудно и сладко. Но да пойдут не ближайшие только ученики мои – пойдет все человечество. Жезл мой коснется еще многих – даже после того, как я оставлю мир.
Когда Я говорю, исчезает всё недостойное
Мне повезло: за исключением музыки, во всех сферах я был чутким слышащим автодидактом[1]. И всюду меня привлекала иррациональная сфера – познание таинственного Божества, его таинственного языка, его таинственной звукописи божественных гармоний от Пифагора до Алана Берга и Скрябина.
О, постиг я музыку, какой никто, должно быть, не слышал на земле кроме моих учеников, уже сподобившихся сфер музыкальных композиций Царствия – Александра Гефсиманского и Леонида Белого, высокоодаренных музыкантов еще в земном своем обличии.
Слышал я музыку Царствия и не мог от нее оторваться. Она никогда не прекращалась, никогда не повторялась и воплощала таинственный язык Премудрости. Невозможно было отвести слух от ее совершенных, нескончаемой красоты гармоний.
Еще слышал я музыку Морской державы. Земля почти ничего не знает о морских обитателях. Морские сферы запечатаны. Морская сфера в измерении 4,5-4,8[2] представляет еще тысячи разновидностей.
Она изумительно многомерна, намного многомернее земной сферы. У нее ‘расплющенное’, расставленное по восьми, а не четырем сторонам света пространство. Своими чуткими рыбьими жабрами сфера морского обиталища чувствует энергии Царствия и принимает их животворно и благодарно. Там звучит какой-то бесконечный Моцарт, трепетная его симфония ‘Юпитер’ или гениальная ‘Волшебная флейта’.
Горделивые земнородные не хотят ничему учиться у ангельских миров, игнорируют и миры морские. Какая жалость! Сколькому могла бы поучиться земля у моря – хотя бы проникнутости ее вод энергией Всевышнего или нескончаемым способам непорочного зачатия, чуждости первородному греху, сиятельным державам дна морского, переливающимся из одного в другое измерения. О, сколько еще можем мы сказать о Морской державе! Ничего не знают о ней – турист по историческим реликвиям прошлого и формальный прихожанин фарисейского храма. Ничего не знают они ни о Боге, ни о себе, ни о море, ни о небе, ни о земле.
Искал Вышнего Бога, когда на расстроенном пианино ‘Müller’, доставшемся в наследство от какой-то второсортной фирмы и дедушкой, что ли, привезенном на домниковскую квартирку. От детских пьесок Чайковского до его ‘Времен года’, от ‘Трагической поэмы’ Скрябина до ‘Скрипичного концерта’ Альбана Берга, от Бетховена до его фортепианного аналога Марии Дешалыт – искал я Возлюбленного своего, Всевышнего. Хотел услышать Его язык.
Искал я ошеломляющую Богородицу, зная, что предстоит однажды услышать Ее голос, и он никогда меня не оставит. Я только Ее искал во всех своих скорбях, похождениях, поисках, пустынях, стонах. Искал Ее в беспросветном бесконечном одиночестве, в разочарованиях, в радостных восторгах, всплесках.
Сколько я слышал безрассудных суждений и заумных мнений! Но хранил чистоту своей сердечной эмульсии – чудесной пленки, куда запечатлевались образы Всевышнего.
Госпожа моя, никто не смог замарать девственных кадров. Снимался какой-то другой подспудный бессознательный фильм. Посмотреть я его еще не мог. Но однажды предстояло мне перелистать пережитые мной уже страницы прошлого как чьи-то чужие и навсегда запечатать в киноархиве забытых страниц.
Я уже прожил не меньше десяти тысяч жизней. Фортепианное прошлое, музыкальные композиции, Лев Шестов, Николай Бердяев, Каббала, православный храм, Евфросиния Почаевская, златоустовская литургия, Григорий Палама на древнегреческом, жажда священства, трепетание перед клобуком и монашеским посохом-тирсом…
От многих сокровищниц черпал я. Через что только не прошел – пока наконец не пал у стоп Пречистой и не упокоился на Соловьиной горе, как причастник Брачного Чертога.
Через много египетских лабиринтов провела меня Госпожа. Много химер повидал я на своем веку. Много раз ошибался и попадал в западни вражии, но чудом оказывался в живых. Еще и еще большие западни расставлял мне лукавый, и ничего не мог со мной сделать, поскольку безусловным был покров и множество стражей ходили за мной, бдительно охраняя пути мои.
После каждого из помазаний Пречистой на горах Эстереля я начинаю говорить на другом языке и сам себя не узнаю.
Составляющие метанойи складываются из непрерывной трансценденции, из привычных образов и изъеденных скорлуп прошлого. Только способные непрерывно рождаться призываются ко второму рождению. Оно, собственно, не простая констатация: вот, родился от новой утробы младенец такой-то. Оно совершается непрерывно и ведет к третьему, пятому и десятому рождению свыше. И от рождения к рождению все выше и выше, пока не переходит в категорию вечности – но и в ней рождается нескончаемо и несказанно, неповторимо и единственно возможно.
По вере, друг мой, по вере
только и возможно выжить в городской телевизионной пещере,
пройти свои родовые циклы и приголгофские синдромы,
чтобы познать, от кого мы и кто мы,
от какого проклятого рода происхождением
и кому обязаны насильственным первым рождением –
как если бы душа не давала согласия
приходить в этот мир, полный лжи, разврата и безобразия,
но ее вынудили к тому – и теперь спрашивают вдесятеро,
а она как адепт ссылается на Тайного Церемониймейстера.
28.10.2005 г.
Воспоминания
Я ненавидел совок. Ненавидел все в нем – блат, песни под гитару, водку, идеалы, пошлость, систему, где только низкие задолизы могут пролезть на вершину лестницы, и чем человек благороднее и достойнее, тем ниже котируется. Вместо религии – психиатрия. Лицемерие, ложь, лукавство кругом, во всем. Ни слова правды. Тайный разврат. Тотальный страх.
Я ненавидел все это. Кругом только унижали, заушали, усовещали. Ни одного друга у меня не было в совдепии, ни один институт меня не устраивал. Все казалось не тем. Ничем.
Я исповедовал себя агентом какой-то неземной державы, понимал, что совершенно не от мира сего, не зная, что мне делать в этих человеческих институтах, среди их интересов, идеалов, котирующихся моделей. Ничто меня не привлекало. Богема отталкивала своим развратом, равно интеллектуалы типа инженера, по воскресеньям промышляющего на книжном рынке с портфелем, полным пустых бутылок (для сдачи), с идеалом двухкомнатной квартиры в кредит и подмосковной дачи на шесть соток.
Мое обращение в веру, принятие Святой Руси, странничество по монастырям, любовь к старым русским городам, к архитектурным ансамблям прошлого были бунтом против настоящего – не принимал ничего из того, что происходит. Искал превечной Руси, слушал голоса из прошлого и будущего.
В совдепии, всерьез отождествляясь со своей профессией, не проработал ни одного часа. Только как крест – английский язык, музыка, салонный кружок, теология и т.п.
Сызмальства интересовался мистикой, готов был днем и ночью взахлеб читать духовные трактаты о тайнах божественных миров, о тайнах душ и судеб. Интересовался мистикой иудаизма, мистикой ислама (суфизм), христианской мистикой. Зачитывался Соловьевым, Бердяевым, когда были доступны только в самиздате и в иностраниздате.
По прямому благословению Отца Небесного пришел я к блаж. Евфросинии, и Отец Небесный, пославший меня к ней, скрепил нас узами вечной любви. В доказательство она отдала и душу, и тело церкви нашей. В знак бессмертности церкви ее бессмертные мощи благоухают как ее бессмертная хоругвь.
И как Бог избрал святую Евфросинию, избрал меня – изберет церковь нашу для третьего тысячелетия.
21.02.2003 г.