Духовные труды, 2000 г. “Stabat Mater. Стояла Матерь у Креста”
Крест, ставший Древом жизни
Славим крест. Не книжный, не учебный, не ученый, но крест таинственной премудрости небесной. Сердце раскрывается в страдании. Сердце раскрыто на кресте. И человек, если руки простерты, как крылья птицы в полете, имеет форму креста. Человек – крест. Страдая во Христе, умирая Христом и во Христа, ликует, упокаивается, исцеляется. Крест – знак восхождения на новую ступень, восхищение в Царство. Крест простерт между небом и землею – белый, новый, преображенский, крест Святой Руси. Посмотрите! Радуга одна, радуга другая, во всю ширь неба – две великие дуги и – Белый крест!
Мы восклицаем: ‘Мир! Блаженство! Свет!’ – а отцы наши на Соловках пели: ‘Пустыня, одиночество, скорбь и блаженство!’ Спаситель испытал пустыню одиночества, какого не знает ни одна смертная душа. Как Он был оставлен всеми! Одиночество, скорбь всей твари совокупно, удары, стрелы бьющих, кощунствующих у ног Его… Этот, слева, несчастный кричал, злобствуя: ‘Если Ты Мессия, то сойди с креста!’
Отовсюду Господь слышал только змеиные голоса:
– Ты, кичившийся, что храм в три дня разрушишь и создашь снова, где Твой храм?!
Пустыня одиночества… Страдания и блаженство ожидают тех, кто принял крест как знак преображения, как инструмент жизни, мира и любви. Дьявол учит ненавидеть крест, как будто бы жизнь в сытости и современная цивилизация избегает страдания. Собачья, адская Голгофа! Не избежишь, брат, своего, хотя бы сменил ты двадцать мерседесов за свою коротенькую жизнь длиной в пять секунд, или в пять тысяч лет. Пять тысяч длительных минут… Боже! Крест этой жизни неминуем. Хочешь не хочешь, взгромоздят его на плечи, выберешь ли соломенный, бумажный, металлический, золотой, деревянный… И понесешь на свою голгофскую гору. Но, если ты Христов, твое страдание блаженно, ибо ты полон любви, и страдаешь оттого, что уже не можешь не страдать.
Крест – это невозможность страдать про себя. Крест – жажда безмолвия выплеснуться вовне. Крест – жажда вышней любви сойти в мир и осиять пустыню человеческого одиночества.
Воздвигли в четвертом веке животворящий крест, подняли его откуда-то из глубины земной. А крест воздвигнут в моем сердце, несущий жизнь, жизнь творящий. Я возлюбил крест, как возлюбил его Христос. Корона на кресте, орел двуглавый на кресте, и золотая роза, и скипетр, и шар земной под омофором. Крест.
Последним жилищем на земле Тебе определили крест. Другого не нашли. Но он стал Древом жизни. И когда Ты воскликнул: ‘Жажду!’ – солнечный диск вышел из Твоего сердца и осветил эту пустыню со змеями и скорпионами. И ее наполнили отроки и отроковицы, старцы и старицы Святой Руси.
А сколько еще Ты приходил к нам со своим:
– Жажду, Мария! Жажду, Александр! Дай мне пить! Раздели Мой крест!
– Господи, я боюсь!
– Ничего не бойся, крест блажен. Крест – жизнь, нет жизни вне креста. Крест – жизнь в любви, крест – жизнь в вечности!
На кресте сердце, на кресте, и его прободают копьями стрел… Кто-то бьет, и непосильно, да не позволено кричать, как если бы кляп во рту.
– Прости, Отче, ибо не ведают, что творят!
Удар – стигмат. Господи, благослови стрелу любви! И с каждым копием, пущенным в сердце, плещет горячее вино любви.
Удар – стигмат, стрела любви. Благодарю вас. Господи, благослови, прости. Благодарю за то, что дали сердцу жить и раскрыться, как Спаситель желал, чтобы копье римского офицера Кассия пронзило Его сердце, и Кровь излилась без остатка, до последней капли. Это было Его уже посмертное, бездыханное: ‘Совершилось!’ Первая проскомидия на кресте.
Ее совершает какой-то римский офицер по благословению Пречистой, когда Она молит Отца Небесного, чтобы шесть палачей-варваров не перебили косточки на рученьках и ноженьках Спасителя, как они это сделали с двумя другими казненными.
Кто-то боится креста. А крест – целитель, врач. Крест – олицетворение любви. И на кресте Царица, ибо в ее сердце – ликующий Богомладенец. Крест – символ Брачной вечери.
А сердце мое закрыто. А взор – потухший. И я – как птица, упавшая замертво в час распятия Спасителя к подножию его.
Для чего страдания? Чтобы Мать покрыла!
Блаженны христиане с раскрытыми сердцами, крест начертан в них. Сердце раскрылось и возблаженствовало, и понимает: страдание выше покоя. Крест выше царского трона. Смерть выше бессмертия. И бездыханность на кресте выше спокойного дыхания, когда это – юродство Его любви, проявленность Его любви. Держите крест, любите крест, несите крест! Упокойтесь на кресте и восхищайтесь на кресте!
А сердце плачет под градом ударов, не в силах терпеть, и слезы текут, и прежнее ветхое ‘Ма-ма!’ сменяется: ‘Мама Мария! Ты рождаешь меня в вечность, и Ты, как та первая мать, спешишь на помощь своему страдающему ребенку и покрываешь его, как Христа!’
Ах, вот для чего страдания: чтобы Мать покрыла! Вот для чего суждено мне умереть в пустыне одиночества и мира, на виду у сонмов ангелов! Чтобы Мать в белых одеждах, Жена таинственная, Сходящая с неба, пришла и покрыла… А в открытом сердце сложены дары, оно – ах! – видит Бога воочию, каков Он есть! И провидит будущее, и ему открыты окна бездны, и нет ни одной двери, через которую не прошел бы его взор, и ни одного сердца, которое оно не пронзило бы стрелой любви. Так видит открытое сердце.
А как любит! Изливает фонтаны света, и знает, слагая в себе до часа, и проявляет, когда необходимо. Непорочное зачатие совершилось в сердце Божией Матери. Пресвятая Дева носила Господа в сердце своем, после чего Он опустился в ее утробу. Непорочное зачатие – в сердце. И жизнь человека протекает в сердце.
Начинается сердце-центрическая жизнь. Ум сердцу подчиняется, и первая заповедь: люби Господа всем сердцем, а дальше – всем разумением, сердечною премудростью. Не умом, но разумением сердечным! Сердце носит всех, кого любит. А как помнит неизбывно!
В нем – лоно авраамово, память наших отцов и матерей. Живы до единого. А как сердце служит! Круглосуточно и небывало! И какую песнь поет, песнь торжествующую! Ах, деточка страдающая, старушечка одинокая, в инвалидном доме брошенная! Повторите вслед за мной: пустыня, одиночество, страдание, блаженство!..
Это – жизнь в любви. Как распятое сердце видит? Не грехи – скорбь ближнего. Как слышит? Ноту боли, одиночества. А как сочетается? Слезы его, как вода святая, целительная.
Бездыханное сердце Спасителя… Нет, его служение не завершено: еще Кровь не излилась. Вино Мессии в Царствии будут пить предстоящие Кресту. Здесь совершится свадьба – когда два этих самых прекрасных в мире, драгоценных сердца (их бы носить на царских носилках!) пронзит одно копье насквозь, соединив навеки. Свадьба!
Свадьба… Пустыня одиночества. И оружие пронзит твое сердце вслед за Его сердцем. Кана!
– О-о… Потерпи на Мне, дитя!
– Я больше не могу, я не могу!
Кана, Кана началась, Кана голгофская. Жених мертвый на кресте, Невеста – в трауре. А публика-то какая! И фарисеи ждут последнего кощунства – мучить бездыханного Христа, как они это делали две тысячи лет. ‘Распятому перебить голени? Нет!!!’
Она только на секунду упокоилась вместе с Ним и пришла в себя, как, открыв глаза, видит шестерых экзекуторов-инквизиторов в черных балахонах. Первый несет молоток, у второго – чугунная цепь, а у третьего – металлическая палица трехгранная, с острыми шипами. Ею-то и будут перебиты голени несчастных. Но это могут сделать и с Ним! Чтобы и мертвому Богу не дать покоя?!.. Отец! Боже! Боже! Боже!..
Кана голгофская
Кана голгофская. Тогда, на Кане галилейской, Она, как Царица, впервые явила свою власть и сказала: ‘Делайте, как Он скажет!’ Никто не посмел ослушаться, и безвестному Господину принесли шесть водоносов. И свершилось чудо. Здесь, в центре Голгофы, Она предотвращает невозможное, не должное совершиться.
Несколько часов назад, когда фарисеи хотели совершить последнее кощунство и уже срывали набедренную повязку с окровавленных чресел Иисуса, Она вопила к Отцу Небесному: ‘Нет!’ И тотчас некий богатый юноша Ионафан устремился, как стрела, как птица, к Спасителю, воспретил фарисеям и облек Господа в белое полотно. И никто не посмел ничего сказать. Власть Царицы.
Она – Иоанну: ‘Пойди и скажи им, что Спаситель мертв’. Иоанн идет к ним и говорит: ‘Нет нужды перебивать Ему голени, Он мертв’. Но палачи думают, что смерть симулирована. И с раскатистым смехом – о, несчастный пьяный варвар! – один уже спешит к кресту Господню.
Последний Ее вопль, Ее служение на этой голгофской Кане – и внезапно этот, с палицей в руках, останавливается, как вкопанный. А римский воин Кассий, наблюдавший смерть Спасителя и воскликнувший: ‘Это истинно Мессия!’ – вдохновленный Небесным Отцом по предстательской молитве Царицы, пронзает Его сердце копием, и изливается Кровь из Его сердца без остатка.
Кто в центре Голгофы? Распятый Государь и сораспятая Царица. Ее власть над миром!
Как Ты служила Его сердцу! Как Ты помогла Его сердцу быть преподнесенным нам, так сегодня Ты раскрываешь евхаристическое сердце каждого из нас, и по твоей молитве кто-то его прободает стрелой и наносит удар. Больно, но мы же – христиане! Мы же родились свыше! Мы полны любви! И мы хотим эту любовь нести ближним. Потому: ‘Где мой крест?!’ – говорит христианин, просыпаясь с успенского одра, точно старец, вопрошающий: ‘Где мой посох? Где моя палочка, без которой я не могу ходить?’
И берет крест, и несет, и блаженствует, и сердце раскрывается его. И радуется, говоря: ‘Воздвиг Господь крест животворящий свой в сердце моем, бывшем до того глухою запертой норою земляной с мышами летучими, птицами ночными, привидениями подземными. Крест воздвиг Господь в сердце моем! Блаженны сыновья и дочери мои, с сораскрытыми сердцами! С ними Бог, и жизнь их – наисчастливейшая всех!’
Ах! Крест, крест, крест – животворящий! Не то, чтобы его бояться, но – как меч обоюдоострый в бою! Им побеждали воины русские. Силушкой креста животворящего витязи-богатыри и жены-мироносицы дьявольские полчища со Святой Руси разгонят, и водворится Держава мира!
А на руках Пречистой – земной шар и золотой крест над ним. Третье тысячелетие – жизнь в небесной любви: животворящий крест Христов!
Как жизнь без дыхания, так мир сегодня не может без Божией Матери. Сегодня столько сирот, столько одиночества и скорби, столько безысходности и тоски! Только Она знает слова утешения и едва коснется – такая радость, и крест несется безбоязненно, блаженно. А кто воздвигнет крест Христов в сердце? Богоматерь. Та, что была в центре Голгофы вместе с Ним.
Чтобы наше страдание не было бессмысленным, чтобы смерть не была какой-то дырой вакуумной, прославим крест и Ту, которая держит его в облаке и покрывает. Крест несет смысл и утешение. Крест – сама жизнь. Крест – излияние любви. Благодаря кресту совершается прорыв из вечности во время, из тления – в бессмертие. И наша Святая Госпожа, когда приходит на белом облаке, держит в руках крест, подобно пропускному свидетельству.
Я благословляю вас евхаристическим сердцем Христа, чтобы Господь жил, страдал, побеждал и торжествовал вечно в ваших сердцах. Мир в сердца ваши. Да запечатлится в них крест и начнется жизнь великая, в новом сердце – видящем, слышащем, знающем и сочетанном.
О, сердце Сына Божия, бывшее одно с Отцом! Обними нас, исцели и стань нашим сердцем.
Сладость от креста скорбей
Ищет человек на земле утешения, довольства, сытости. А радоваться надо как раз тому, что больше всего огорчает. И пока не может победить огорчения, не может и стать внутренним царем самого себя, и не может водвориться царство мира в его сердце. Пока мы не победим страхи, помыслы, страдания, скорби, обстоятельства, нам подаваемые, не просто стоическим смирением перед ними, не мыслью, что это наказание за грехи (это первая ступень), и даже не мыслью, что мы страдаем соискупительно, за кого-то (за тех, кто умирает или кому тяжело за гробом). Но – о, еще более высокая ступень! – Бог желает нам радоваться в том, чего мы более всего боимся! Этот страх перед крестом – иудейский. Но Он победил его! И то, что мы презираем: бедность, гонимость, неразделенность, нищету; то, чего мы избегаем, – будем вожделеть и испытывать от этого сладость.
Крест противоположен рассудочно-здравомысленному порядку мира. Пока мы в этом порядке – мы несчастны, и чем больше гонимся за призраками, тем более надуваем сами себя собственным выбором. Если же останавливаемся в этом поиске иллюзий и тщеты и начинаем радоваться там, где прежде боялись – уже несем крест, а не тащим. Держим в руках, а не избегаем.
Не хотим облегчения – стряхнуть на кого-то свою боль, – а говорим:
‘Господи, Твой крест всегда посилен! Ты мне его отмерил – как отраду, не как наказание!’
Тем и отличается ветхий человек от нового. Первому крест – наказание. Он полон иудейского страха и эллинского презрения к истинному христианству. Для второго крест – величайшая сила, сама небесная мудрость, такая великая, что больше нее нет ничего. Вот почему Тот, кто именуется Царем небесным, из тысячи возможных орудий победить дьявола, искупить человечество избрал это единственное – крест. И потому две тысячи лет он прославляется, и возносится ему поклонение от святых российских веры православной.
Потому и нам должно испытать сладость от креста скорбей. И тогда:
удар? Стрела любви!!! Господи, благослови!
И прежде отпугивающее инквизиторское орудие начинает сиять и благоухать.